Русская Идея

Что такое баня бочка бани-бочки.рф.

Часть XIV

Возвратимся к 1881 году. Располагая так необычно организованными силами, наши конституционалисты во все время министерства графа Игнатьева отнюдь не считали своего дела проигранным, тем более что у них, как это ни странно, жила надежда на возвращение графа Лорис-Меликова ко власти. Это уже совсем не делает чести их сообразительности, но, как бы то ни было, они сначала действовали очень настойчиво. За отсутствием опубликованных данных я не касаюсь их деятельности вообще. Но она, по обыкновению, выразилась и в разных, более или менее демонстративных заявлениях общественных собраний. Однако именно здесь скорее всего обнаружилась полнейшая беспочвенность всех замыслов ограничения монархии. Несмотря на всю организованность сил, конституционалисты уже далеко не имели больших успехов, ибо многие заявления земских собраний этого времени трудно даже назвать конституционными. Так, например, по поводу созыва сведущих людей многие заявляли, что выбор их следует предоставить земствам. Но такое мнение мог выразить всякий, нисколько не стремящийся к конституции. Действительно, созыв сведущих людей представлял меру вовсе не из удачных. Если правительству нужны были эксперты, то оно должно было вызывать экспертов, а не земцев. Если же правительству нужны были голоса именно земств, то, конечно, было бы правильнее предоставить земцам указать своих представителей. Нет ничего удивительного, что в земских собраниях так и рассуждали.

В большинстве случаев такими только заявлениями и пришлось удовольствоваться нашим конституционалистам. Лишь иногда им удавалось вызывать крупные демонстрации. Особенно замечательно по своей дерзости помянутое выше черниговское заявление, посланное в ответ на Манифест 29 апреля. «Веруя безусловно в силу и истину самодержавной власти, — говорят его составители, — мы полагаем, что истина эта сделается осязательнее и очевиднее для всего отечества нашего, когда Ты, Государь, войдешь в непосредственное общение с землей через излюбленных людей ее». Но в большинстве случаев агитация, бойко начатая, приводила лишь к очень бесцветным результатам. Так, новгородская губернская управа стремилась подбить собрание «с полною искренностью заявить правительству», что вопрос о содействии общества «может получить правильное решение лишь при участии в его рассмотрении уполномоченных от земских учреждений». Но собрание не поддержало этих стремлений. В череповецкое уездное собрание была представлена записка Н. Ф. Румянцева, который требовал «созыва выборных от народа в качестве совещательного органа самодержавной власти Государя по вопросам законодательным». Это тоже оставлено собранием без особых последствий. Вообще, многочисленные заявления собственно собраниями (всего 12) сделаны были лишь по поводу созыва сведущих людей, то есть на почве наименее конституционной.

В общей сложности агитация 1881 года, веденная со столь хорошо организованными силами, могла, повторяю, доказать лишь слабость конституционной партии в стране. Как видно из предыдущего, наши конституционалисты в различных фракциях своих не брезговали никакими средствами, начиная даже от «некоторой помощи террористам», не стеснялись обманывать и правительство, и общество, постоянно распинаясь пред ним, будто бы, требуя представительства, они не посягают на самодержавие, хотя в своей тайной программе вполне определенно ставили себе целью уничтожение самодержавной власти. В большинстве случаев только таким обманом и всякими подвохами успевала эта партия возбуждать видимость антиправительственных демонстраций, облегчаемых тем, что обыкновенно ее же политиканы заранее захватывали главные должности земского управления. Но не помогли дутому делу никакие интриги. При всей неопределенности политики первого года царствования твердая рука Государя начала уже чувствоваться, и Манифест 29 апреля повсюду вызывал к деятельности монархические силы страны. В своих «Записках» Кошелев горько жалуется на то, что «реакция» проявляется в самом «земстве». «Особенно больно, — говорит он, — что молодые дворяне примыкают не к либеральному направлению». Описывая, как на ближайших выборах он с компанией был побит «реакционерами», меланхолически замечает: «Числом голосов мы оказались в меньшинстве, но если бы считать по прожитым годам, то мы были бы в большинстве. Неужели Россия идет назад и молодые более реакционные, чем те, которые жили и действовали во время крепостного права? Грустно!»

Наибольший упадок духа наступил, однако, для конституционалистов собственно с того момента, когда Государь, окончательно убедившись в том, что они такое и какие действительные цели имеет их «непосредственное общение» власти с населением, призвал в мае 1882 года на пост министра внутренних дел графа Д. А. Толстого. Назначение его ударило конституционалистов как обухом по голове. «Что это такое, — в негодовании спрашивает Кошелев, — насмешка над общественным мнением или желание нанести ему оскорбление?» «Назначение графа Толстого, — рассказывает он, — меня ошеломило и дозволяло мне только телесную, а не умственную работу. При перечтении моих "Записок" граф Толстой не выходил у меня из ума. Я бросил чтение и отправился гулять по рощам». Но ничто не помогало. Тень Толстого его преследовала. «Граф Толстой тут как тут... Он меня давил и прерывал нить моих мыслей и занятий... Во время прогулок граф Толстой особенно мною овладевал; его прошлое и от него ожидаемое и катковские торжествующие статьи постоянно меня придавливали».

Это настроение, более или менее общее всем конституционалистам, почувствовавшим, что их игре пришел конец, вполне оправдалось действиями графа Д. А. Толстого. Он недаром скоро получил прозвище «истребителя крамолы». Уничтожив всякие тайные общества, круто подавив всякие нарушения порядка, неуклонно требуя, чтобы течение дел государственных шло только правильным порядком, посредством ясных законных учреждений, он сделал невозможными наиболее опасные интриги конституционалистов, прикрывавшиеся якобы заботой о безопасности Государя. Демонстрации тоже стали менее удобны. Попробовали было в Новгороде подать графу конституционное заявление, но он немедленно сменил председателя управы — и все успокоилось. Печать, до крайности распущенная, потребовала мер более энергических, но с полным уничтожением нескольких явно противоправительственных органов; и тут скоро поняли, что с графом Толстым шутить не полагается. Вообще, граф Толстой имел, несомненно, руку тяжелую, которая больно била, когда он считал это нужным. Но это был ум истинно государственный, вполне понимавший, что для возможности дальнейшего развития страны необходимо прежде всего уничтожить всякие попытки государственного переворота, откуда бы они ни шли.

С 1882 года при Государе Императоре Александре III началось полное крушение замыслов как революционных, так и конституционных. Элементы политического разложения начинают проявляться все меньше и меньше. Скоро их единственной заботой стало — лишь бы не быть уничтоженными без остатка, лишь бы сохраниться хоть в зародыше «до более благоприятных условий»...

Нужно надеяться, однако, что этих условий им уже не дождаться вторично. Количество развитых умов все же возрастает у нас к концу века, который и в странах западной культуры разоблачил всю ничтожность парламентаризма. «Замечательно, — говорит англичанин по поводу речи Государя Императора депутатам, — что это возглашение принципа самодержавия не вызвало у нас тех воплей негодования, какими бы, несомненно, было встречено несколько лет назад. Это оттого, что нам стало уже стыдно за нравственное крушение нашего конституционализма и республиканства» («Review of Reviews»). Царская речь является признаком времени не для одних русских. Идеалы прочного внутреннего строя, существенно монархические, восстают в мире на борьбу с началами анархизма, спасая подрываемую им свободу и развитость личности. Не в такую минуту, нужно надеяться, откажемся мы от лучшего наследия своей истории.

Лев Тихомиров, «Критика демократии»