Русская Идея

Перенос останков митрополита Филиппа закончил программу прославления православия, намеченную на 1652 год. Наступили будничные дни. Ежедневная жизнь вошла в свое русло, но текущие дела настойчиво напоминали, что после смерти патриарха Иосифа русская церковь осталась без возглавления. Число кандидатов на освободившийся патриарший престол было невелико. На умы людей, близко бравших к сердцу положение в церкви, приходили имена только двух кандидатов: Стефана Вонифатьева, фактического возглавителя церкви после собора 1649 года, и сравнительно молодого царского любимца, новгородского митрополита Никона.

Вонифатьев, старший годами и бывший главным звеном, соединявшим боголюбцев со двором, считался в московском обществе ведущим кандидатом. Через две недели после смерти патриарха Иосифа шведский резидент при московском правительстве Родес писал в Стокгольм, что новым патриархом, видимо, будет Вонифатьев. Так как Родес недолюбливал царского духовника, который все делал, чтобы ограничить влияние иностранцев в Москве и даже старался перевести их в православие, то он не без ехидства добавлял, что в его, т. е. Вонифатьева, “усердии и кознях не будет недостатка, чтобы самому себе помочь в такой чести”[1]. За Вонифатьева, естественно, горой стояли боголюбцы и их друзья среди духовенства и при дворе. Протопоп Аввакум, поддержанный частью епископата и живший в это время уже в Москве, особенно старался провести в патриархи своего покровителя и друга. Вместе с митрополитом Казанским Корнилием боголюбцы “написав челобитную за руками [подписями], подали царю и царице о духовнике Стефане, чтобы быть ему патриархом”[2].

Но, к всеобщему изумлению, Вонифатьев “не восхоте сам”. Трудно указать с уверенностью на причины отказа царского духовника от такой чести, хотя он и руководил всеми делами церкви в 1649—1652 годах, когда патриарх Иосиф был неофициально не у дел. Может быть, он уже чувствовал, что годы тяжелой борьбы за благо церкви подорвали его силы и что ему остается еще жить очень немного лет. Действительно, через четыре года после смерти патриарха Иосифа старик протопоп и сам закончил свою жизнь[3]. Возможно, он знал, или ему казалось, что царь предпочитает более молодого, полного сил и энергии и более близкого ему по годам Никона. Но вероятно и предположение, что смерть патриарха Иосифа, которого он жестоко и горько обидел в 1649 году, вызвала в его душе угрызения совести и желание устраниться от церковной борьбы. Найденные после смерти престарелого патриарха письма показали царю и его духовнику, как глубоко был обижен патриарх тем, что его фактически устранили от руководства церковью, и эти письма вызвали глубокое чувство раскаяния в сердце самого царя и, видимо, Вонифатьева[4]. Эти переживания Вонифатьева косвенно подтверждает протопоп Аввакум, рассказывая, что перед избранием патриарха царский духовник долго молился и постился, прося Бога, чтобы он дал русской церкви достойного пастыря[5]; позже, после избрания Никона, он совсем устранился от участия в администрации церкви. Вместо себя Вонифатьев предложил царю избрать в патриархи Никона[6].

Предложение Вонифатьева было, несомненно, принято царем с радостью. Он знал Никона уже пять лет, ценил его кипучую энергию, твердую преданность церкви, строгий аскетический подход к вере, верил в его широкий ум и административные способности. За годы управления новгородской епархией, в особенности во время происходивших в 1650 году беспорядков, Никон показал, что он был решительным и твердым, не боявшимся опасности и ответственности правителем[7]. Письма царя к новгородскому митрополиту во время поездки последнего на Соловки лучше всего показывают, как он уважал митрополита и как он тогда был к нему привязан.

Такие выражения в этих письмах, как “собинный друг наш, телесный и духовный”, “светлосияющий архиерей”, “солнце светящее во всей вселенной” лучше всего свидетельствуют не только о стилистических талантах царя, но и о его глубоком и искреннем уважении к этому кандидату в патриархи. Кроме самого царя и боголюбцев, которые, видимо, не вполне восторженно, но все же поддержали его кандидатуру, за Никона был царский друг, боярин Федор Ртищев, заведовавшая двором государыни сестра последнего Анна Михайловна[8], и другие представители церковной партии при дворе. А главное, действительно трудно было найти более подходящего, умного и энергичного кандидата, чем Никон.

Царь поспешил с избранием нового патриарха, так как слишком долго затянувшийся конфликт между боголюбцами и патриаршим управлением, естественно, нарушал нормальную жизнь церкви и не давал возможности провести реформы, намеченные царем и боголюбцами. Церковный собор был назначен на 22 июля 1652 года, т. е. должен был состояться уже через две недели после прибытия Никона с телом митрополита Филиппа в Москву. Несмотря на чувства царя и записку боголюбцев, рекомендовавших его на пост патриарха, Никон, видимо, все же боялся их оппозиции в последнюю минуту перед собором, чтобы, как писал Аввакум, “помешка какова не учинилась”, и был поэтому с ними “яко лис”, совсем “обольстив душу” Вонифатьева. Но для Никона еще более важно было получить полную и неограниченную власть в церкви, и он хотел вырвать от царя и собора право бесконтрольно, без вмешательства духовенства и правящего класса бояр и дворян проводить те реформы, которые он уже наметил. Он сам участвовал в борьбе боголюбцев с покойным патриархом Иосифом и мог бояться, что боголюбцы, протопопы и сочувствующие им иерархи еще раз постараются распоряжаться церковью вопреки желаниям патриарха. Не менее опасными могли ему казаться и бояре вроде князя Хованского, которые жаловались царю на властный и непокладистый характер новгородского митрополита. Он знал, что правящий класс, боярство и дворянство, вовсе не хотел усиления влияния церкви, а наоборот, старался сделать все возможное, чтобы поставить церковь в зависимость от государственного аппарата, который был целиком в их руках. Теперь же, после торжеств в честь покойных митрополитов и патриархов и публичного покаяния царя и государства перед церковью за грехи прошлого, момент для усиления власти патриарха был, конечно, наиболее подходящим.

Пример сильной власти и влияния патриарха в государственных делах был совсем недавним. Дед царя Алексея, патриарх Филарет, держал себя совершенно независимо от государственного аппарата и даже больше влиял на политику правительства, чем сам царь Михаил. Наравне с царем патриарх Филарет носил официальный титул Великого Государя, а не Великого Господина, как предыдущие патриархи. Но Никон, возможно, забывал, что такое высокое и равное царю положение Филарета как главы русской церкви было совершенно исключительным и что оно было результатом того, что он был отцом царя. Не будет преувеличенным сказать, что Михаил Романов был в значительной степени избран царем потому, что его отец, Филарет, не мог сам стать царем после его насильственного пострижения в монахи Борисом Годуновым. Избирая Михаила, земский собор надеялся, что опытный и умный Филарет будет фактически править государством за слабого и молодого царя. И действительно, сейчас же после своего возвращения из польского плена Филарет стал первым лицом в правительстве и соправителем, если не регентом, слабого и болезненного сына, царя Михаила. Никон, видимо, думал, что молодой и податливый в ранние годы своего царствования царь Алексей тоже согласится разделить свою власть с сильным патриархом, и готовился уже при избрании завоевать и обеспечить за собой особое, исключительное по своим полномочиям положение в церкви, которое позволило бы ему позже принять участие и в делах правительства. А как этого достигнуть, он мог научиться от своего греко-арабского приятеля, Паисия, опытного в интригах византийско-оттоманского стиля.

На открывшийся 22 июля собор Никон не явился. Этим он показывал, что хотя он и является главным, если не единственным кандидатом, но к власти будто бы не стремится, не хочет влиять на собор и оставляет за собой свободу действий.

Собор избрал нескольких кандидатов, представил список на утверждение царю и затем был вынут жребий. Жребий пал на престарелого и всеми уважаемого иеромонаха Антония, который сейчас же категорически отказался от избрания[9].

Тогда собор единогласно выбрал в патриархи Никона, и после одобрения царя, за ним на новгородское митрополичье подворье была послана особая делегация.

Несколько раз подряд Никон отказывался от избрания и даже не захотел идти на собор. Тогда за ним было послано особое посольство во главе с двумя митрополитами и боярином В. В. Бутурлиным, заведовавшим Большим приказом, т. е. бывшим чем-то вроде министра Двора и Удельных Имуществ. Несмотря на это, дипломатичный Никон снова отказался идти на собор и наконец был приведен туда почти силой. В ответ на предложение собора принять патриарший престол он снова категорически отказался, и тогда, по словам его же собственного рассказа, царь и весь собор сначала стали перед ним на колени, а затем “распростершись ниц” стали умолять его принять избрание[10]. Только после этого Никон условно согласился принять избрание, обратившись с речью к собору:

“Благочестивый царь, честные бояре, освященный собор, если угодил я вам, чтобы быть у вас патриархом, то дайте слово и обещание, что будете исполнять евангельские догматы, правила святых отцев и законы благочестивых царей. Если обещаете слушать меня во всем, как пастыреначальника и отца крайнейшего, то по желанию и прошению вашему не могу отрекаться от великого архиепископства”.

В ответ на это требование царь и собор обещали слушаться его во всем, что касается церковных дел[11].

Такова версия самого Никона, описавшего свое избрание через тринадцать лет после собора и накануне суда над ним. Вполне вероятно, что Никон несколько драматизировал обстановку своего избрания и придал слишком формальный характер обещаниям царя и собора повиноваться ему в вопросах церкви. В официальном акте об избрании Никона говорится кратко, но многозначительно: “Удалось умолить Никона быть патриархом с великой нуждой”[12]. Но поскольку грамота об избрании была лично редактирована царем, можно предполагать, что царь вычеркнул из акта фразы, умалявшие его достоинство, как, например, “распростершись ниц”, после того как драматичность и умиление напряженного момента прошли. Уже сам факт личной редакции этого документа аккуратным и тщательным в деталях царем показывает, что он хотел сам просмотреть и отделать по-своему записи о, может быть, уже тогда несколько неприятных моментах избрания. Во всяком случае такие разнообразные и вовсе не дружественные Никону современники избрания, как Аввакум, дьякон Федор, Родос и много знавший о русских церковных делах Павел Алеппский[13], свидетельствуют о том, что обстановка собора действительно была необычна и что она послужила упрочнению авторитета нового патриарха с первого же дня его избрания. В свою очередь, во введении в Служебник 1655 года[14], Никон ввел упоминание об обещании царя, а дружеские отношения между патриархом и Алексеем Михайловичем в 1652—1658 годах подтверждают, что царь признал авторитет своего “собинного друга”.

Через два дня произошла интронизация нового патриарха, прошедшая крайне торжественно и показавшая, что интересы Никона ограничиваются не только русской церковью, но и всем православным миром. Призывая Господне благословение на царя, Никон заговорил о мощи и росте московского государства. Он обещал молиться, чтобы “благочестивое царство прославилось от моря и до моря и от рек до конца вселенной” и сказал, что надеется, что “расточенное [потерянное] возвратится”, т. е. высказал надежду, что Россия снова вернет русские земли, захваченные поляками и шведами[15].

Первые месяцы пребывания Никона на патриаршем престоле не внесли перемен в русскую церковную политику. Новый патриарх энергично, планомерно и успешно продолжал проводить программу боголюбцев по поднятию нравственного уровня духовенства и народа, распространению проповеди и единогласного богослужения и охране русской церковной культуры от иноверных влияний. Теперь, после смерти патриарха Иосифа, консервативная оппозиция не могла уже остановить процесс оздоровления церкви. Обещание, данное царем и боярами на соборе, вырывало почву из-под ног противников усиления церковного влияния из высшего правящего класса, которые так упорно сопротивлялись проповеди боголюбцев. Никон и царь, Вонифатьев и Неронов направляли все свои усилия на оздоровление страны и церкви и усиление православия. Церковная дисциплина часто возрождалась сама по себе уже при одном воспоминании, что новым патриархом является суровый, аскетический и не останавливающийся перед строгим наказанием Никон. Ряд новых достойных иерархов вроде Павла Коломенского и Макария Новгородского, которые были друзьями боголюбческого движения, были назначены на свободные епископские кафедры[16]. Под бдительным надзором боголюбцев и патриарха единогласие завоевывало все более и более прочные позиции в русском богослужебном обиходе.

Своей личной строгой жизнью, посвящением большего числа священников и дьяконов, посещением больниц, тюрем и богоугодных домов, приглашением на трапезы бедных и странников патриарх показывал пример другим иерархам и низшему духовенству. Помощь бедным и больным, столь характерная для работы боголюбцев, была заметной чертой и в деятельности Никона. Судя по расходным книгам патриаршего приказа, ни один глава русской церкви не оказывал столько помощи нуждающимся, как Никон. Он раздавал милостыню при каждом выходе и даже посылал деньги для улучшения пищи заключенных. Он нередко заходил в тюрьмы при Разбойном и других приказах, в Черную палату, оделяя заключенных едой и одеждой, заступаясь за невинных перед судом. Им были построены дома для инвалидов и стариков, а в годы голода и эпидемий он широко организовывал помощь пострадавшим. Нередко за его стол садилось свыше двухсот нищих и калек[17].

Очень много внимания обращал Никон на строительство и улучшение уже существующих церквей и монастырей[18]. На Валдае, в своей бывшей новгородской епархии, он создает большой монастырский центр, обитель Божьей Матери Иверской, который вскоре превратился в один из самых богатых и цветущих монастырей России. По просьбе патриарха царь передал в ведение монастыря десятки сел с тысячами крепостных крестьян[19].

Оставаясь верным стремлениям боголюбцев повысить нравственность и благосостояние народа, патриарх продолжал борьбу с пьянством, бывшим одним из важнейших социальных зол России. Во время управления новгородской епархией он в этом отношении приобрел значительный опыт и теперь предложил правительству новую программу. Он указал, что потери от налогов по продаже алкоголя с успехом покроются доходами от вывоза хлеба, который будет сэкономлен от уменьшения винокурения. Под его давлением уже через семнадцать дней после его поставления в патриархи, 11 августа 1652 года, был издан указ, ограничивавший и даже совершенно запрещавший продажу водки по праздникам и некоторым постным дням. На каждый город оставлялся только один питейный дом, но и в нем продажа ограничивалась одной бутылкой на человека. В небольших деревнях питейные дома были совсем закрыты и продажа водки монахам и духовенству была запрещена[20]. Через четыре недели новый указ запрещал открывать новые и предписывал закрывать уже существующие кабаки в вотчинах и поместьях, и в результате этих указов деревня должна была быть почти что совершенно очищена не только от питейных домов[21], но и от ростовщиков, так как содержатели кабаков нередко сами одалживали крестьянам деньги для покупки водки.

Не менее энергично боролся Никон с возможным проникновением иноверных влияний и секуляризационных идей в среду русского народа, продолжая политику изоляции масс русского населения от иностранцев, уже начатую боголюбцами и Вонифатьевым.

Недовольство иностранным соседством уже давно высказывалось москвичами, и в 1642 году около десятка московских приходов района Мясницкой и Прохоровской слобод подали челобитную о том, чтобы протестантские церкви, построенные в их районе, были закрыты и чтобы иностранцы, жившие в их приходах, были переселены в другое место, так как своим поведением они часто оскорбляли религиозные чувства русских людей. Начиная с 1647 года правительство пытается добиться перехода в православие иностранцев, бывших на русской военной службе, а весной 1652 года запрещает иностранцам пользоваться на дому услугами русской прислуги в возрасте до 50 лет. Вскоре после избрания на патриарший престол Никон, по словам Олеария, обидевшись на то, что во время крестного хода немцы не были достаточно почтительны к русским обрядам, тоже принимается за этих “еретиков”. Шведский агент в России Адольф Эберс доносил 30 октября своему правительству, что церковные власти и царь продолжают относиться очень нетерпимо ко всем неправославным иностранцам и что московская реформация успешно продолжается. По словам Эберса, русские власти продолжают настаивать на перекрещивании находящихся на русской службе иноземцев, и что не принявшие православия иностранцы выселяются в особую слободу[22]. Действительно, указ от 4 октября того же 1652 года запрещал иностранцам-иноверцам проживать в самой Москве и предписывал им переселиться в особую слободу на берегу реки Яузы, где им были отведены обширные участки. Эта слобода, вскоре ставшая известной под именем “немецкой”, позже выросла в значительный центр средоточия западноевропейцев в России и стала широко известна в ранние годы царствования Петра[23]. Кроме того, иностранцам было запрещено одеваться в русское платье, чтобы во время разговоров с ними русские заранее знали с кем имеют дело и могли соответственно реагировать в случаях противоправославной пропаганды. Не надевших иностранное платье иностранцев было предписано наказывать. Так как иноверцы, протестанты, не соблюдали постов, то им было запрещено брать в свои дома русскую прислугу, хотя бы эти иностранцы и обещали, что в дальнейшем будут соблюдать русские посты[24]. В результате постоянного давления на иноверцев целый ряд иностранных офицеров и специалистов на русской службе, в том числе известный шотландский полковник Лесли, даже перешли в православие[25]. В то же время перешли в православие два французских купца-мореплавателя, Шарль и Жан де Грон, которые предложили русскому правительству построить свой флот и организовать торговлю с Западной Европой, Америкой и Азией, чтобы освободить от монополии голландцев и англичан, которые держали в своих руках всю торговлю России с заграницей[26]. Перейдя в православие, эти предприимчивые французы сейчас же начали пропаганду за массовый переход в “русскую веру” всех иностранцев, живших в России, и благодаря этому стали ценными союзниками Никона, Вонифатьева и Неронова.

Во всех областях жизни и культуры Никон старался сохранить православный стиль. Он боролся с иностранными манерами и платьем, которые начали распространяться среди русских, и с иноземным художественным влиянием. Когда некоторые русские иконописцы начали писать иконы на манер западной секуляризованной живописи, то он приказал жечь эти иконы, и только заступничество царя спасло их от огня[27].

Мероприятия Вонифатьева, а потом Никона против иностранцев находили очень благодарный отклик среди значительной части населения, особенно среди русского купечества, которое все более раздражалось привилегированным положением западноевропейских купцов в России. После Смутного времени внешняя торговля России целиком попала в руки иностранного, преимущественно английского, голландского и немецкого капитала. Иностранные купцы пользовались в России широкой свободой, занимаясь не только скупкой русских товаров для вывоза и продажей ввезенных ими западноевропейских товаров русским оптовикам, но и сами продавая импортированные ими товары непосредственно русскому потребителю. На земских соборах 1648—1649 годов поддержанные средним дворянством купцы и гости добились запрещения иностранцам торговать в розницу на внутренних русских рынках, а в 1653 году были даже введены таможенные пошлины, которые для иностранцев были несколько выше, чем для русского купечества[28]. В вопросе ограничения влияния иностранцев на русских и их проникновения в русское общество интересы духовенства и купечества полностью сходились, хотя их мотивы и были совершенно различны.

Конечно, эти религиозные преследования были часто очень несправедливы, хотя их конечной целью было не обращение в “русскую веру” иностранцев, а защита православных от всегда опасного примера иноверцев. Случаи отхода, если не ухода из церкви, были часты, и многие русские, продолжительное время жившие среди протестантов, часто сами отходили от православных обычаев поста, поклонения иконам и даже от посещения храмов, исповеди и причастия. Пример не поклонявшихся русским святыням иностранцев нередко бывал соблазнителен и подрывал простодушную веру населения, что и вызывало нападки русского духовенства, в частности Вонифатьева или Никона, против чрезмерных прав постоянно живших в России иноверных. Эти широкие права иностранцев в России особенно удивляли тех русских, которые путешествовали по Западной Европе, в которой в середине XVII века почти совершенно не существовало религиозной терпимости и где католики преследовали проживавших у них протестантов, а протестанты старались обратить в свою веру ненавистных им папистов. Возвращаясь домой, они рассказывали об этих усилиях создать единство религии в каждом государстве, что наводило русских на мысль ввести и у себя принцип „Сujus regio, ejus religio". Ведь как раз в это время Олеарий писал, что в России все религии — “лютеранская, кальвинистская, татарская, турецкая”, кроме католической и еврейской, пользовались одинаковыми правами и не подвергались преследованиям[29]. Вспышки преследований всегда были короткими и никогда не были очень серьезны.

С. А. Зеньковский, «Русское старообрядчество»

Литература и комментарии:


[1] Донесение Родеса от 28 апреля 1652 г. См.: Родес И. Указ. соч. С. 106—107.
[2] Аввакум. Сочинения... С. 14, 245.
[3] Письма русских государей. С. 305; Материалы для истории раскола... Т. I. С. 158—159.
[4] Письмо царя Алексея Михайловича митр. Никону см.: Аполлос, архим.. Указ. соч. С. 16 прилож.
[5] Аввакум. Сочинения... С. 14.
[6] Там же.
[7] Соловьев С.М. Т. IX (1894). С. 1527—1531; Родес И. Указ. соч. С. 19—22; Шушерин И. Указ. соч. С. 17.
[8] Бороздин А.К. Протопоп Àввакум: Очерк из истории умственной жизни русского общества в XVII веке. СПб., 1898. С. 62; Àввакум. Сочинения... С. 459; Козловский И.П. Указ. соч. С. 16. Письма царя Алексея Михайловича к Никону см.: Письма русских государей... С. 151—153.
[9] Аполлос, архим. Указ. соч. С. 21—33; Н. А. А. Никон // ЧОИДР. 1848. № 5. С. 25
[10] Раlmеr W. Op. сit. V. III. P. 382—389; Письмо патриарха Никона патриарху Дионисию // ЗОРИСА. 1862. Т. II. С. 510 и cл.
[11] ЗОРИСА. 1862. Т. II. С. 510.
[12] Там же. С. 319; Гиббенет Н.А. Ук. соч. С. 8—10
[13] Аввакум. Сочинения... С. 245; Материалы для истории раскола... Т. VI. С. 197; Павел Алеппский. Указ. соч. Т. III. С. 147; Родес И. Указ. соч. (рапорт от 20 окт. 1652 года).
[14] Строев П.М. Дополнение к книгам гр. Ф.Толстого... № 89.
[15] Гиббенет Н.А. Ук. соч. С. 15
[16] Строев П.М. Списки иерархов... С. 1031.
[17] Аполлос, архим. Указ. соч. С. 16, 53; Н. А. А. Никон. С. 20—25.
[18] ААЭ. Т. IV. С. 71.
[19] Указ от 6 мая 1654 г. см.: ПСЗ. Т. I. С. 333.
[20] ААЭ. Т. IV. С. 88; Соловьев С.М. Т. VII (XIII). С. 89.
[21] ПСЗ. Т. I. С. 271.
[22] Отлично данную общую характеристику этой эпохи см.: Платонов С.Ф. Москва и Запад. С. 107. Донесение Эберса см.: Форстен. Сношения Швеции и России во второй половине XVII в. // ЖМНП. 1898. Т. II. С. 221.
[23] ПСЗ. Т. I. С. 273.
[24] Этот указ был смягчен уже в июле 1653 года. См.: Форстен. Указ. соч. С. 221—224.
[25] Там же. С. 221; Родес И. Указ. соч. С. 137; ЧОИДР. 1905. Т. IV. С. 71 (смесь).
[26] Родес И. Указ. соч. С. 79—81; Ученые записки института истории. 1929. Т. IV. С. 109—122.
[27] Павел Алеппский. Указ. соч. Т. III. С. 136.
[28] Очерки истории СССР. Т. 5 (Период феодализма. XVII век). С. 138.
[29] Олеарий А. Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно. СПб., 1906. Кн. 3. Глава 33.